Век шахтёра короток. Большинство из тех, кто отработал в проходке и в забое 30 и более лет, уже нет в живых. Единицы из них дожили до шестидесяти лет. Каждый день работы в шахте, особенно в забое, проходке, пронизан высокой степенью напряжённости души и тела.

Довелось и мне поработать в шахтах больше 10 лет. Правда, в лихие Ельцинские годы, при выходе на пенсию стали считать подземный стаж – только рабочие дни: 10 лет стажа, это 3650 рабочих дней. Учёба в ГПТУ – 17 на подземного электрослесаря, очередные отпуска, праздники, выходные – всё не в счёт. Вот и не хватило 16 подземных рабочих дней, (на шахтах Центральная и Нагорная только увольняли, а приёма вообще не было – готовили к закрытию) почему на пенсию ушёл на год позже. В общем, дурили нас, как могли. А проще сказать – выманивали взятку. Ровно через год, при оформлении пенсии, один высокопоставленный чиновник мне прямо в глаза сказал «Дал бы месячную зарплату, и получил бы пенсию на год раньше». Только в то время у нас воспитание было нормальное. Многие мне знакомые, честные люди, не получили регресс и законных льгот только потому, что не смогли «проси-и-ить» или «дать на лапу».

До шахты – 55-65 минут пешком. Ходили вместе – маркшейдер Севостьянов Владимир Макарович, горный мастер Ковальский Александр Васильевич (нынче полковник МВД), Миронов Анатолий Николаевич и многие другие «коркинцы».

До Армии, 1966-67 год поработал на 24-й шахте слесарем в мехцехе, сразу после ГПТУ-17. Учил меня крутить гайки на магистральных трубах по штрекам слесарь Юрий Юр. Через полгода ушёл на добычной участок. Зарплата выше. В те годы по лаве шлангов не было. По уступам прокладывали трубы для сжатого воздуха на резьбе – дюйм с четвертью. Вот когда я натерпелся страху! Через 10-15 подбоев, и воздуховод оказывался в завале, где все стойки поломаны как спички. Падение пласта – 45-50 градусов. С кровли свисают коржи, но трубы раскручивали, и вновь собирали по уступам. Лазили как обезьяны. Эта работа всегда проводилась в воскресенье, и нас в лаве было только трое. Однажды «загулял Шубин» - кровля трещала, трещала и быстро обрушивалась – тысяч тонн породы. Нам повезло. Только начали спускаться с вентиляционного штрека в гезенок – выход из лавы, как нас троих воздушной струёй выдавило наверх, и припечатало к борту штрека, как пирожок о стену. Начальство нас упросило молчать об этом. Мы три дня дома покряхтели и вышли на работу. На этот раз всё обошлось удачно. Так и гибли люли, за личную неосторожность, нарушая Инструкции.

После армейской службы мы, с Александром Ковальским были не из слабаков, крепкими пацанами. По несколько раз взад – вперёд вдвоём бегали на сопку, где кладбище в «Янтарном». По привычке тело требовало физической нагрузки. Сразу обзавелись лыжами, построили у дома турник. Поэтому пошли в шахту, где труднее и зарплата больше. Мы все, дети тех лет, были вполне самостоятельными людьми, и на родительские деньги даже не рассчитывали. Напротив, через месяц – два стали помогать родителям деньгами. Не то, что нынешняя молодёжь, «до седых волос» за родительскими спинами «прячется» (дескать – не найду работу по душе). Слабаки! Обязательно должна быть жёсткая уверенность в себе. Муж – Глава семьи, добытчик, кормилец.

Работа в шахте требовала просыпаться в 5-30 утра, а в 7-00 надо уже быть в спецовке, с самоспасателем, светильником и отбойным молотком в руках, пики за поясом. Ровно в 8-00, или в 2-00 (смотря в какую смену работаешь) нужно начинать рубить уголёк. Факстически, с переодеваниями, мытьём в бане, спуск и выезд – рабочий день шахтёра не 6 часов, а 9-10. Надеть и согреть своим телом брезентовую сырую грязную робу, торчащую коржом – считалось, вроде отработал полсмены. Потому, что жёсткий настрой на тяжёлый труд был необходимой прелюдией перед спуском в шахту. Профком и партком задавали эмоциональный настрой на героический труд. И это ощутимо помогало «Стране нужен уголь!» И мы его «давали».

Учеником забойщика трудился на шестом участке у хохла – Кантура Михаила Лаврентьевича, в знаменитой бригаде забойщиков Столпца Владимира Васильевича. Могучий, высокий, сильный был забойщик. Издалека заметен по большим пышным усам. Отбойный молоток в его «ручищах» как игрушка. Прекрасны человек был и начальник участка Михаил Лаврентьевич – любимый всеми весельчак, но строгий и справедливый руководитель. Ах, как он неистово, смачно, семиэтажными матами ругал тез, кого больше всего сам и любил. И смех и грех. Бывало идёт (лезет по вертикалу) по лаве, а один забойщик (Камышев Николай) мокрый, до ниточки (наверное сердце побаливало хоть и тщательно скрывал это – чуть пошевелится – потеет), а другой совершенно сухой (Аниськин Иван, хотя уже полподбойки срубил). Сразу крик: «Я таких как ты, показывая на Аниськина, забойщиков из глины налеплю! Вот настоящий забойщик, показывая на мокрого Камышева, а у тебя ни одной потинки не выступило!» Но мы все уже давно поняли (и он это знал), что таким образом он поддерживает слабого, и его ругать была беззлобной. Было видно, что и Николаю неловко за свою слабость. Мы все друг друга очень уважали. Всё было по-честному. А начальник после бани подойдёт к тому, кого только что ругал, и скажет: «Ну, как я тебя оттянул?! Ладно, на пятёрку (или червонец – всегда в долг давал) обмой мой втык, да больше так не делай, а то потом больше получишь». И его требования и просьбы были для нас законом.

Без крепкой шахтёрской дружбы в шахте делать нечего вообще! Горы свернёшь, если есть взаимопонимание и взаимовыручка. На вертикальных пластах было немного легче. Рубишь уголь, он сам сыпется вниз, в насыпной гезенок. Уголь – вниз, пыль – вверх.

Всю смену в густой туче угольной пыли. Позже ввели пропитку угольного пласта (водой под высоким давлением в несколько тысяч атмосфер). Стало гораздо меньше угольной пыли, да и газ метан – основная проблема – выходит вовремя. Только успевай крепить, да не зевай, а то улетишь вниз, метров на 50-70, если работаешь в пятом или в шестом уступе, а предохранительные полки плохо уложены. Надо признать, что в загазованном пласту уголь рубится гораздо легче, но это чревато выбросом, отчего очень многие шахтёры и гибнут. Зачастую коржится почва или кровля, стойки с затяжками «плывут», прямо беда. Ещё хуже, когда проходим пережим, и мощность пласта на вертикале резко меняется – то до 3х – 4х метров, то вдруг до полуметра, и всегда с водичкой. При 50ти сантиметрах стойки хорошо не забьёшь – не развернёшься, да и отбойный молоток в одной руке. В общем мокрый – ад. При большой мощности, с 4х-метровой стойкой на вертикале один не справишься. Вот где мучение! А каково лесогонам «загнать» столбы в лаву?! Со штрека в гезенок, далее на печь, с печи в лаву – не развернёшься. Приходится на время выбивать стойки крепления, чтоб подать столб к забою.

Добыча на «мульде» (перелом, сдвига пласта) – горизонтальном участке посредине вертикалу, на подэтажный штрек надо затащить приводную и натяжную головки скребкового конвейера (а приводная головка весом полтонны и более, в зависимости от типа конвейера), рештаки и цепи. Быстро собрать конвейер вдоль забоя, отрубить 90 шпуров, это цветочки. А вот расштыбовывать заваленный углём, вперемежку со стойками конвейер после отпалки, лопатить «Карагандой» (так называется лопата) при мощности угольного пласта 1 -1,3 метра, в кромешной угольной пыли – вот это труд! От натуги «глаза вылезают из орбит». Однажды, с Некрасовым Виктором мы вдвоём, после отпалки, «дали» 60 тонн добычи. Лопатили на коленях. Подколенники сами делали из мотоциклетных шин. Мы не поверили, но это факт. И тогда Столпец В.В. сказал: «Сынки, вы научились лопатить, а сейчас будем учиться крепить лаву». Это уже высокое доверие. Ножовка у шахтёра – огнёвка, и балда (мощная деревянная кувалда) вот и весь инструмент для крепления лавы. В шахте до того концентрируешься, что в одиночку поднимаешь забурившийся вагон (сошедший с рельсов и лежащий на боку), и поставишь его на рельсы. Любой машинист электровоза участка ВШТ (внутришахтного транспорта) подтвердит. Дома такой вес не способен поднять! Позже, после техникума, я работал несколько лет механиком ВШТ на 21-й шахте, экспериментировал – точно!

В минуты отдыха, из пыжов (глиняные эластичные колбаски для пыжевания взрывчатки в шпурах) лепили диковинные шутливые фигурки. Кушали тормозки, запивали из фляжек шахтовым чаем, и вперёд, -рубить уголёк. Сейчас всё это вспоминаю – как сказку. Вроде это было не наяву. На расстоянии в 35-40 лет, прошлое становится яснее и понятливее.

Фирстов Олег.
Газета «Время перемен+ТВ», г. Партизанск, 2009г.