"СУЧАНСКАЯ РЕЗНЯ" американцев летом 1919 года., Сражение с партизанами в Сучанской долине. Рейтинг Опции

[Куань-Юн]

Товарищи партизанцы!
Я тут по телеку смотрел передачу о выводе американцев из Ирака. Ну и смотрю- что то до боли знакомое. Нашивки то наши - Сучанские! Вернее с такими американцы ходили в Сучане во время интервенции 1918-1920. Это были подразделения «Полярных медведей».
Они там по телеку такие все крутые-бравые. А на планках медалей-планки- «Сибирская экспкдиция. Долина Сучан».

Ну я и решил тут повывешивать что у меня есть о так так называемой американцами «Сучанской резне» июня 1919 г. Когда им тут Лазо так навалял, что мало не показалось. 19 трупов. Как писал лейтенант Кендалл : «Земля была усеяна истекающими кровью телами американских солдат. Торчащие кости и плоть зияющая огромными дырами, говорящими о том что это были пули дум-дум».

[Куань-Юн]

1. А я сам не люблю читать исторические книги с эмоциями. Беру из них только факты. Хотя сам под впечатлением записок Пришвина 1931 года - там факт-эоция-факт-эмоция - и все так здорово-красиво. Но это идеал. А эмоции оставляю читающим - козлы! или молодцы!- у каго какие.
2. История большая-например?
3. Почему и сам с эмоциями пишу. Вот например последний опус к печати подготовил:


МИХАИЛ ПРИШВИН НА СИДЕМИ

«24 июня. Вчера подписал договор с «Известиями» о поездке на Дальний Восток», - зафиксировал в своем дневнике писатель Михаил Пришвин. Сел на Транссибирский экспресс и поехал во Владивосток, имея в кармане рекомендательное письмо к Фирсову Михаилу Аркадьевичу: «Владивосток. Китайская ул. 33. Дальневосточный звероводный комбинат Пушносиндиката».


ВЛАДИВОСТОК: БУКВЫ НА ТРОТУАРЕ

- Сколько раз обернулось колесо вагона под ним? Пока поезд из Москвы пришел под 42-ю параллель во Владивосток. В голове же человека больше колес, и они там, в голове, еще много больше прошли. Впрочем, конечно, голова голове рознь, каждый о своем думает, иной просто спит всю дорогу…, - так резюмировал свое двухнедельное путешествие великий писатель.

Поездка Пришвина в Приморье явилась своеобразным бегством от тяжелой атмосферы новой революционной Москвы. Последней каплей в решении «выйти из дому в чем есть и пойти но дороге до тех пор, пока в состоянии будешь двигаться», явилось заседание редсовета, где один из критиков обратился к Пришвину:
- Конечно, все мы вас очень уважаем. Вы великолепно знаете природу и пишите о ней как никто. Но, знаете ли, все это не то, что нам нужно.
- А что же нужно?
- Вот, к примеру, вы пишете о вороне. Пожалуйста, у нас нет никаких возражений. Но пишите так, чтобы чувствовалось, что это не просто ворона, а наша, советская ворона!
- Никогда не видал таких! – вспылил Пришвин, вышел с собрания и уехал подальше.

Но Владивосток также оставил тяжкое впечатление у писателя. Сказывалась напряженная обстановка после только что закончившегося советско-китайского конфликта на КВЖД, проходящие в Приморье вооруженные выступления раскулачиваемых крестьян и доносившиеся из-за гор раскаты начавшейся Японо-китайской войны.

- 11 июля. Прибыл. Фирсова нет, совсем нет. Мы решили, что его расстреляли и спрашивать не стали. Между тем Фирсов бежал в Маньчжурию.

Справка: Михаил Фирсов - натуралист, таксидермист, краевед. Участник русско-японской и 1-й мировой войн. После ранения в чине полковника был отправлен в отставку. С юности увлекался орнитологией. Оказавшись во Владивостоке, занимался биологией животных и сельскохозяйственным районированием на островах Русском, Попова и во Владивостоке, собирал коллекции для различных лиц, имеющих средства и для учебных заведений. Был ученым секретарем Общества изучения Амурского края. До своего побега в течение 7 лет был хранителем и директором музея во Владивостоке. Как раз перед приездом Пришвина, опасаясь репрессий, нелегально вместе с женой перешел китайскую границу. Умер в Харбине 10 лет спустя.

- Сегодня шел по улице Ленина (около «Версаля») и вдруг мне как будто буквы какие-то явились на камнях мостовой. Я остановился и действительно увидел буквы, а рядом были целые слова, вырезанные на камне: «Упокой, Господи!» и через несколько камней: «прах Зинаиды Ивановны». Стало понятно, что мостовая сделана из плит уничтоженного Покровского кладбища. Некоторое время я задержался разглядывая там и тут отрывки слов и по ним восстанавливая целые фразы, вроде: «Покойся милый друг до радостного утра. Так нашел, наконец, я половину имени своей невесты, которую потерял когда-то в сутолоке жизни и потом долго искал с ней встречи. А что если это действительно она?..
…И всякий гражданин понимает, что ведь нехорошо ни в чем не повинную, например, покойную учительницу Зинаиду Ивановну бросить под копыта лошади или резинки моторов, или плевки прохожих. Безобразие! Но попробуйте написать об этом. Написать и подписаться. Никто не напишет, потому что никому не захочется публично стать на защиту покойников.

Пришвин сразу же старается вырваться из города с его тяжелой атмосферой.

- Послезавтра 26-го еду на Сидеми. Сопровождать меня будет выдвиженец на научную работу Янушкевич Анатолий Павлович. Буду просить показать мне Кедровую падь.

Но писателю еще несколько дней приходится ждать погоды и разрешения ОГПУ. Наконец пароход отчалил и в кают-компании объявили: «Просят головные уборы снимать».


ПАРОХОД «ЖЕЛЯБОВ»: ПОСЛЕДНИЙ КУСОЧЕК ХОЗЯЙСТВА


- «Капитан Желябов» судно битое-перебитое. И давно бы его бросить надо, но нет ничего другого, и находится капитан до того преданный хозяйству на последнем кусочке, что потерял имя свое и всюду стал известен как товарищ Желябов, - описывал Пришвин пароход, доставивший его в Сидеми.

- Есть капитаны дальнего плавания, есть капитаны каботажного плавания, – рассуждал «товарищ Желябов». Я - капитан каботажного плавания. Мое суденышко маленькое, но я держу его чисто. А если чистое судно без аварий чисто все лето, - капитан получает костюм и штаны с разрезом.

Товарищ Желябов оставил приятное впечатление на Пришвина своим знанием дела и ответственностью.

«Когда мне пришлось плавать на Дальнем Востоке, я попал однажды на пароход «Желябов», старенький-старенький пароход, носивший тем не менее почетный вымпел министерства, – вспоминал позднее один моряк. - За дело, конечно, за работу... Капитаном на нем лет тридцать бессменно плавал Киселев, уже пенсионного возраста капитан, но мостика Киселев не оставлял, хотя в конторе ему не раз предлагали уйти на покой. Однажды в сильный туман потеряли штурманы свое место. Доложить капитану вроде боязно, мнутся на мостике, а толку мало. Тут появляется Киселев, видит по карте, что точка по счислению липовая, а определиться никак нельзя: туман, ни
берега, ни светил небесных в наличии нет. Ну, ход, конечно, сбавили до самого-самого... Киселев взглянул укоризненно на помощников, подошел к левому борту, посмотрел на воду, потом с правого заглянул вниз, понюхал ветер, пожевал губами, словно хотел что-то сказать, возвратился в рубку и молча ткнул пальцем в карту. К нему подскочил старпом, обвел палец карандашом и облегченно вздохнул: место судна было определено.
Конечно, для непосвященного звучит это как анекдот. И сам я, стоя тогда за рулем, молодой матрос, салага, готовящийся через несколько лет стать штурманом, я сам воспринял это как чудо. Позднее понял, что все дело в опыте. Киселев бороздил эти воды тридцать лет. Он по цвету воды мог прикинуть свое место, по запахам, доносящимся с берега...

Вот к какой породе относился товарищ Желябов, а сам пароход был построен в 1911 в Швеции, до революции являлся посыльным судном Владивостокской крепости, затем при Пришвине передан в ДВМП и в 1949 передан в Камчатское морское пароходство, где и закончил свою трудовую биографию.

- Солнце садилось за более близкую и оттого для нас более высокую сопку, садилось при всей красоте сопутствовавших уходу солнца цветов: золота на кончиках волн, голубого за черными скалами, далеких спокойных розовых бухт и лагун, - записал Пришвин в своем дневнике о приближающемся Сидеми.- Ничего подобного в жизни своей я никогда не видал. В восторге схватил я руку капитана и крепко пожал. Тогда он, до крайности изумленный, посмотрел на меня как на помешанного… В это время солнце, наконец-то, по-настоящему село, и тогда на оранжевом небе там и тут стали вырастать силуэты лиц с волосами: лица - скалы, волосы - лес.

Катер прибыл по назначению.

СИДЕМИ: ПЕРВОЕ МИРОЗДАНИЕ

- 31 августа. Сидеми. Утром была тишина и совершенный мир.
Вечером мы поднялись на гору, чтобы наметить участок, в который в ближайшее время будут выпущены еноты. Нам были видны и олени домашнего питомника и олени парка где-то в просеках. Нужно было отловить 500 оленух для переселения в Шкотово. – вспоминал свой первый день на Сидеми Пришвин. - Большая медведица опираясь на черную гору углом своей обыкновенной кастрюльки, как бы вытаскивала из-за черного хребта последнюю недостающую звезду своего хвоста. Какие звезды начались! Сколько их сыпалось!

- 31 авг.-4 сент. Сидеми. Фазаны из бурьяна стали перебираться на азиатские пашни. Пролетел табунок маленьких куликов. Конец виноградной лианы огромной обнявшей и скрывшей собой совершенно высокий и просторный грецкий орех, побурел от осени и стал такого цвета, как переспелый виноград.
Исаак Иванович Миролюбов (заведующий испытательной станцией) сказал:
- Весь сентябрь и октябрь, а может быть и половину ноября, будет стоять наше осеннее лето.

- Сидел я в даче Бриннера и думал о прошлом владельце Бриннере, недавно убежавшем в Китай. Все построено было дельно, только с немецким вкусом, в этой удобной даче устроилась внизу дальневосточная научно-исследовательская испытательная станция пантового оленеводства. Там был уже теперь микроскоп, по стенам развешены оленьи рога. Остались было на клумбах цветы лилии и маргаритки, но вчера на катере приехали женщины из «Дальлеса» и все их оборвали и увезли с собой.

- 1 сентября. Солнечный день. Ходили со студентами вдоль лебяжьей лагуны в Семивершинную падь, и дошли до 3-го медвежьего распадка. Такой адрес: Семивершинная падь, 3-й медвежий распадок! – поражался писатель местным названиям. - Трясогузка почти белая, цапля бурая огромная очень сторожкая и летает в водных зарослях пресных озер возле самого моря. Papilio Raddei – черная дневная бабочка. Actias artemis - голубая ночная, большая.

- Лучшее в моем путешествии это были встречи с морем в одиночестве среди пустынных гор и дико распавшихся скал. И тут у края земли возле белого кружева соленой воды среди ракушек морских звезд и ежей и сюрпризов моря человеческого (сколько бочонков!) на твердой земле тут лучше всего: тут трагедия мира, тут все, и в этом огромном я тоже живу. Корень огромного, засыпанного морским песком дерева, какой то след в высокой траве привел меня к зарубленному дереву с веревкой. Вот стоит на боку прибитая последним тайфуном японская шхуна. Природа похожа на первый хаос первого мироздания.

Вернулся Пришвин во Владивосток с катером «Островитянка» и долго ожидал на рейде разрешения ОГПУ сойти на берег. Но город, хоть и удручал, не мог стереть картины, увиденные на той стороне Амурского залива:

- Есть такие сентябрьские утренники в Приморье, когда первая прохлада с росой и строгостью после звездной ночи согласует силы природы в творчестве роскошно цвестистой сказочно прекрасной, и вероятно единственной по красоте в мире осени – приморской осени. Осенью, когда у нас (в Москве) тьма, тут над землей является солнце, и такой свет является, такие он создает зрительные чудеса из неба моря и уцелевших остатков летнего растительного покрова земли, что…

Даже у великого писателя не нашлось больше слов, чтобы описать чудеса природы Сидеми, где он прожил незабываемую сентябре-октябрьскую неделю 1931 года, и где «сбросил с себя все созданное, как олень свои рога, а потом возвратился в семью и снова начал работать и так, вместе с другими тружениками, мало-помалу вступил в предрассветный час творчества новой, лучшей жизни людей на земле».


Поправочка: не люблю читать с эмоциями АВТОРОВ, а вот эмоции УЧАСТНИКОВ люблю и всегда вставляю-так как эмоция участника-тоже ФАКТ. Но эмоциий в документах маловать бывает.

Сообщение отредактировал Куань-Юн - 9.9.2010, 11:11